Неточные совпадения
Она бы потосковала еще
о своей неудавшейся любви, оплакала бы прошедшее, похоронила бы в душе
память о нем, потом… потом, может быть, нашла бы «приличную партию», каких много, и была бы хорошей, умной, заботливой женой и матерью, а
прошлое сочла бы девической мечтой и не прожила, а протерпела бы жизнь. Ведь все так делают!
Любил Григоровский рассказывать
о прошлом. Много он видел,
память у него была удивительная.
Вода, жар и пар одинаковые, только обстановка иная. Бани как бани! Мочалка — тринадцать, мыло по одной копейке. Многие из них и теперь стоят, как были, и в тех же домах, как и в конце
прошлого века, только публика в них другая, да старых хозяев, содержателей бань, нет, и
память о них скоро совсем пропадет, потому что рассказывать
о них некому.
Впоследствии, в минуты невольных уединений, когда я оглядывался на
прошлое и пытался уловить, что именно в этом
прошлом определило мой жизненный путь, в
памяти среди многих важных эпизодов, влияний, размышлений и чувств неизменно вставала также и эта картина: длинный коридор, мальчик, прижавшийся в углублении дверей с первыми движениями разумной мечты
о жизни, и огромная мундиро — автоматическая фигура с своею несложною формулой...
Ветер шевелил прядь волос, свесившуюся из-под его шляпы, и тянулся мимо его уха, как протяжный звон эоловой арфы. Какие-то смутные воспоминания бродили в его
памяти; минуты из далекого детства, которое воображение выхватывало из забвения
прошлого, оживали в виде веяний, прикосновений и звуков… Ему казалось, что этот ветер, смешанный с дальним звоном и обрывками песни, говорит ему какую-то грустную старую сказку
о прошлом этой земли, или
о его собственном
прошлом, или
о его будущем, неопределенном и темном.
И хотя, может быть, были беднее своих соседей, но все же смутная
память о каком-то лучшем
прошлом держалась под соломенными стрехами лозищанских хат.
Эта встреча родила в нем тихое, доброе чувство, вызвав воспоминания
о детстве, и они мелькали теперь в
памяти его, — мелькали, как маленькие скромные огоньки, пугливо светя ему из дали
прошлого.
Я рассказываю Кате
о своем
прошлом и, к великому удивлению, сообщаю ей такие подробности,
о каких я даже не подозревал, что они еще целы в моей
памяти.
Ну полно, брат. Садись и начинай играть,
А песни выльются невольно.
Люблю я песни, в них так живо
Являются душе младенческие дни.
О прошлом говорят красноречиво
И слезы на глаза влекут они;
Как будто в них мы можем слезы возвратить,
Которые должны мы были проглотить;
Пусть слезы те в груди окаменели,
Но их один разводит звук,
Напомнив дни, когда мы пели,
Без горькой
памяти, без ожиданья мук.
Задумчиво-ясная улыбка появлялась порой на глазах и во взоре и светло блуждала некоторое время по лицу, словно бы в эти минуты девушка вспоминала
о ком-то и
о чем-то, словно бы ей приходили на
память чьи-то хорошие слова, чей-то милый образ, какие-то приятные мгновенья, уже перешедшие в недавнее
прошлое, быть может, только вчера, быть может, еще сегодня…
Эта духовная
память напоминает человеку, поглощенному своим историческим временем, что в
прошлом были великие творческие движения духа и что они должны наследовать вечность, они напоминают также
о том, что в
прошлом жили конкретные существа, живые личности, с которыми во времени экзистенциальном у нас должна существовать связь не меньшая, чем с живыми.
— Ну-ка, старина, — что-то сон не берет, — порасскажи-ка нам теперь
о дворе вашего великого князя, — сказал Захарий. —
О прошлых делах не так любопытно слушать, как
о тех, с которыми время идет рядышком. Ты же
о чем-то давеча заговорил, будто иную весть не проглотишь. Не бойся, говори смело, мы верные слуги московского князя, у нас ведь добро не в горле останавливается, а в
памяти: оно дымом не рассеется и глаз не закоптит.
Около полугода со времени женитьбы этот страшный кошмар наяву, казалось, совершенно оставил его — он забыл
о прошлом в чаду страсти обладания красавицей-женой, но как только эта страсть стала проходить, уменьшаться, в душе снова проснулись томительные воспоминания, и снова картина убийства в лесу под Вильной рельефно восставала в
памяти мнимого Зыбина, и угрызения скрытой на глубине его черной души совести, казалось, по временам всплывшей наружу, не давали ему покоя.
Ему невольно припомнилось его
прошлое, жизнь беззаботная, бескручинная. Он жил воспоминаниями да
памятью о последних днях, проведенных у Строгановых, в светлице своей лапушки.
О будущем старался не думать. «Чему быть, того не миновать», — утешал он себя русской фаталической пословицей и на этом несколько успокоился, порадовав горячо его любившего друга Ивана Ивановича. Его порядком смутило то настроение Ермака Тимофеевича, с которым он тронулся в опасный и трудный поход.
— Ну-ка, старина, что-то сон не берет, — порасскажи-ка нам теперь
о дворе вашего великого князя, — сказал Захарий. —
О прошлых делах не так любопытно слушать, как
о тех, с которыми время идет рядышком. Ты же
о чем-то давича заговорил, будто иную весть не проглотишь. Небось, говори смело, мы верные слуги московского князя, у нас ведь добро не в горле останавливается, а в
памяти: оно дымом не рассеется и глаз не закоптит.
«
О, я отдам все, отдам и триста тысяч этой „обаятельной“ акуле, этому дьяволу в изящном образе женщины, лишь бы кончить роковые счеты с
прошлым, вздохнуть свободно. От шестовских капиталов, таким образом, у меня не останется почти ничего, но и пусть — они приносили мне несчастье. Буду работать, на мой век хватит! Aprez nous le déluge!» — пришла ему на
память любимая фраза покойной Зинаиды Павловны.
Саркастическая улыбка, с которой непременно встретил бы Николай Леопольдович рассказ
о начале романа ее юности и
о герое этого романа, казалось ей, до боли потревожит
память о ее
прошлом, а эту
память, несмотря на уверенность в счастии настоящего и будущего, она почему-то ревниво охраняла.